— Ты испугался?

— А чего бояться-то? — заносчиво ответил Стиви.

— Ну, я не знаю… Испугался, что он расскажет, кто его ограбил. Испугался, что он начал кричать. Чего ты испугался, сынок?

— Да ничего я не испугался! Я велел старому негодяю держать рот на замке. Ему нужно было меня послушаться!

— А он открыл рот?

— Спросите его.

— Я тебя спрашиваю!

— Да, он не стал молчать. Он начал вопить. Сразу после того, как я обчистил кассу. Идиот чертов, из-за каких-то двенадцати долларов начал вопить как резаный!

— И что ты сделал?

— Велел ему заткнуться.

— А он не послушался?

— Да, не послушался. Поэтому я его ударил, а он все орал. Поэтому… поэтому я и пощекотал его ножичком.

— Шесть раз?

— Я не знаю, сколько раз. Просто… ударил, и все. Ему не нужно было вопить. Спросите его, сделал ли я ему что-нибудь плохое. Давайте, спросите! Он вам скажет. Я и пальцем к нему не прикоснулся, пока он не начал вопить. Пойдите в больницу и спросите его, тронул ли я его пальцем. Давайте, спросите его!

— Мы не можем, Стиви.

— Поче…

— Он умер сегодня утром.

— Он…

На мгновение мысли у Стиви перепутались. Умер? Коп сказал — «умер»?

Теперь зал притих в удивленном молчании. И до этого все слушали его внимательно, но сейчас тишина была какая-то другая, и от этой тишины ему стало вдруг холодно, и он посмотрел на свои ботинки.

— Я… я не хотел, чтобы он умер, — пробормотал Стиви. Полицейский стенографист поднял голову:

— Чего он не хотел?

— Чтобы он умер, — шепотом повторил какой-то полицейский в форме.

— Что? — снова не расслышал стенографист.

— Он не хотел, чтобы он умер! — завопил коп. Его голос эхом отозвался в тишине зала. Стенографист наклонил голову и принялся что-то царапать в своем блокноте.